Дедовское: Война
Дмитрий Иванович Гребенкин, о котором шла речь в заметке, участвовал в бою не в первый раз. Все, кто служил тогда на Балтике, знали о героических походах тральщика «Сом». Командовал им Ф. Л. Ходов, а Д. И. Гребенкин был военкомом. 17 сентября 1941 года на Ладоге бушевал шторм. «Сом» спасал людей с переломившегося от удара волны судна. В это время его атаковали девять фашистских самолетов. Одна бомба угодила в корму тральщика. Командир сумел посадить поврежденный корабль на мель и спас тем самым многих людей. В этом неравном поединке с пикирующими бомбардировщиками врага в свирепый семибалльный шторм военком вел себя так же решительно, как всегда, увлекая своим мужеством всех, кто сражался с ним бок о бок.
Такое поведение в бою — без тени рисовки, без оглядки по сторонам (дескать, попасть в герои хорошо, но собственная жизнь дороже), без показного бесстрашия и связанной с ним ненужной суетни, поведение, когда все подчинено единой цели: как можно больше успеха и как можно меньше потерь, когда человек, отбрасывая мысль о самом себе, думает и действует лишь в интересах дела, когда личное отходит на задний план, уступая место решающим требованиям момента, — только такое поведение принималось бойцами всерьез, вызывало у них настоящее уважение, навсегда западало в память, оставаясь на долгое время образцом и примером для подражания. Именно такое поведение в бою было типичным и характерным для подавляющего большинства военных комиссаров и политработников. [40]
Глубокой осенью 1941 года группа катеров сопровождала наши корабли, снимавшие людей с Ханко. Катер, на котором находился военком дивизиона старший политрук Степан Степанович Жамкочьян, наскочил на мину. У катера оторвало носовую часть, на плаву осталась лишь корма с мостиком, где сгрудились растерявшиеся люди. И вдруг откуда-то раздался подчеркнуто спокойный, твердый голос комиссара:
— Ребята! Умирать — так по-балтийски! И зачем погибать? Выгребем!
И Жамкочьян приказал делать плотик. Он рассчитывал, что на нем удастся добраться до берега. Краснофлотцы поняли недосказанное комиссаром: умирать по-балтийски означало не раскисать, не опускать руки, а бороться за жизнь до конца, до последней возможности, и уж если все-таки суждено погибнуть, то погибать с честью, исчерпав в борьбе все без остатка силы. Работа закипела, в ход пошло все, что только можно было использовать для постройки плотика. Снимались с тонущего катера и пулеметы — они тоже могли пригодиться… Подобрал моряков наш тральщик. Вернулись в Кронштадт, а на другой день — снова в бой, только на других катерах.
Помнят катерники и такой случай с Жамкочьяном. Во время минной постановки трос одной мины за что-то зацепился, и она повисла, раскачиваясь у борта. От окончательно приготовленного рогатого снаряда каждую секунду можно было ждать взрыва. Краснофлотцы не успели опомниться, как комиссар спрыгнул с мостика и ловко освободил трос, после чего мину подняли назад на катер и сбросили за борт.
— Во многих переделках побывал я, — вспоминал Степан Степанович, — а кажется, впервые у меня все похолодело от страха, когда увидел, что вот-вот подорвемся на своей же мине. Страх страхом, а дело делом. Страх в подобных ситуациях естествен, но его необходимо и можно преодолеть, чтобы он не заслонял собой возможность предотвратить катастрофу, не подавлял волю к борьбе, к действию. Главное в бою — особенно для тех, от кого ждут решительных действий, на кого надеются и рассчитывают, — не бесшабашная удаль, а трезвый взгляд на вещи, умение овладеть собой, чтобы быстро найти [41] подчас единственный выход из создавшегося положения и повести за собой людей.